Видео

Новости анонсы

Открытие проекта \ ...
27 апреля 2016 года ...
Открытие кабинета ...
5 мая 2016 года, Зап...
Открытие кабинета ...
Открывая мероприятие...

Блог

Круглый стол «Диги ...
+КомментариевПечатьR...
Официальная блог-п ...
http://blogs.e.gov.k...
Эффективность рабо ...
[/center][center] Пр...

Актуально

Открытие кабинета ...
5 мая 2016 года, Зап...
СРОЧНО!!! Центр ме ...
В Республики Казахст...
Западно - Казахста ...
Дата проведения: с 1...

Календарь

«    Сентябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Получать от нас новости?

Введите свой email:

Круглый стол «Дигитальный вызов: будущее гуманитарных наук»

11-03-2014, 14:42 | Раздел: Блог | Просмотров: 911
+КомментариевПечатьRss
Голосуй!
09-03-2014 | Новая Эўропа
Альмира Усманова: "Сегодня преподаватели не в состоянии конкурировать с «Википедией» или другими глобальными информационными архивами, нам по необходимости нужно определиться со своей ролью – как в учебной аудитории, так и в пространстве виртуальных образовательных платформ".


Круглый стол состоялся в рамках выставочно-образовательного проекта «Artes Liberales. Искусство и Техно-Логии: пространства медиации» 8 февраля 2014 года.

Участники:

Альмира Усманова – руководитель и профессор департамента медиа Европейского гуманитарного университета
Феликс Акерман – доцент DAAD и департамента медиа ЕГУ, директор Центра немецких исследований
Дмитрий Коренко –лектор Академического департамента «Медиа» в ЕГУ, преподаватель курсов по новым медиа и дигитальной гуманитаристике, автор «НЕ» (n-europe.eu), координатор проекта «Mediaschool.by»
Андрей Горных – профессор департамента медиа ЕГУ

Модератор: Алексей Криволап, лектор департамента медиа ЕГУ

Публикуется с сокращениями и авторскими исправлениями.

Альмира Усманова: Открывая нашу дискуссию, я хотела бы отметить, что практически все преподаватели нашего университета являются если не теоретиками, то, несомненно, в данном случае, практиками digital humanities. При этом, важно учитывать, что во многих других университетах (и не только в Беларуси, но и в России и ряде западных стран) вопрос о том, что произошло с гуманитарными науками и университетским образованием в условиях новых медиа и стремительно развивающихся технологий, если и обсуждается, то как-то спорадически. Наши коллеги из Англии, Франции или Венгрии прекрасно понимают, что они приходят в аудиторию, где сидят студенты с совершенно иным представлением о мире, с совершенно другими лингвистическими, культурными и технологическими компетенциями, но что делать с этим разрывом, знают далеко не все.

dsc_0009_0.jpg

Альмира Усманова и Алексей Криволап

Сегодня преподаватели не в состоянии конкурировать с «Википедией» или другими глобальными информационными архивами, нам по необходимости нужно определиться со своей ролью – как в учебной аудитории, так и в пространстве виртуальных образовательных платформ. В этом контексте совершенно необходимо рефлексивное отношение к преподавательским практикам. Отсутствие адекватного перевода на русский самого понятия digital humanities – тоже симптом новой ситуации. Дело не только в том, что есть термины, которые были изобретены не нами, но и в том, что вся культура Интернета по сути основана на лингвистическом империализме англо-саксонской культуры.

Соответственно, мы решили провести эту дискуссию, поскольку полагаем, что данная проблематика близка отнюдь не только преподавателям и студентам ЕГУ, но является сегодня действительно глобальной.

Фелікс Акерман: (...) Спачатку вельмі коратка пра мой вопыт працы са студэнтамі. Мы ў нейкім сэнсе сябе адчуваем у нашай працы як людзі ХХ стагоддзя, бо зразумела, што мы не выхоўваліся на інтэрнэце, на камп'ютарах. (...) Здаецца, што нашы студэнты – digital natives, што яны выхоўваліся і з камп'ютарам, і з інтэрнэтам, яны ўжо выхоўваюцца ад пачатку з мабільнікамі, якія ўвесь час маюць доступ у інтэрнэт. Але той факт, што яны тэарэтычна digital natives, яшчэ не значыць, што яны навучыліся, як працаваць у сеткавым варыянце нашага жыцця, калі ўвесь час адной нагой і ў «Фэйсбуку», і ў «Скайпе», у «Вконтакте» і яшчэ дзесьці, а другой нагой – у рэальнай канфігурацыі нашага жыцця. (...)

Як мы будзем у будучыні супрацоўнічаць? Зразумела, што мы будзем менш часу праводзіць разам. Зразумела, што гэтыя канфігурацыі будуць больш мабільныя, больш складаныя. У тым сэнсе ЕГУ – гэта беларускі авангард, бо гэта будзе і ў Баранавічах праз нейкі час, у тым сэнсе, што там будуць праводзіцца курсы праз «Мудл». І гэта будзе ўжо хутка, дарэчы. І наладзіць жыццё ў «Мудле» ў Баранавічах будзе не нашмат прасцей, чым у Вільні.

Я хацеў бы на самы пачатак дыскусіі даць такі прыклад, які ідзе трошкі далей, чым проста наша супрацоўніцтва са студэнтамі, наша ўнутраная праца. (...) Напрыклад, у аперацыйнай сістэме камп'ютара Apple няма беларускай мовы. Можна выкарыстоўваць беларускі фон, можна выкарыстоўваць беларускую клавіятуру, але сама сістэма не перакладзеная. У той жа момант у Google Translate мы маем магчымасць перакласці на беларускую мову што захочам. Можа, гэтым няшмат хто карыстаецца, як беларускім варыянтам «Вікіпедыі»... 1 % запытаў у «Вікіпедыю» з тэрыторыі Беларусі ідзе ў беларускамоўную «Вікіпедыю». У той жа час Google з тысячаў моваў у свеце выбраў якраз беларускую (як і ідыш, што цікава – абедзве мовы, якімі няшмат хто ў штодзённым жыцці карыстаецца). (...)

І чаму камп'ютарная сістэма не па-беларуску, а ў Google Translate па-беларуску? Каб сістэма стаяла па-беларуску, павінен хтосьці сесці і перакласці ўручную ўсю сістэму.

Гэта каштуе грошай. А ў Google Translate настолькі распрацаваная сістэма, што там алгарытм у стане распрацоўваць рэсурсы ўсяго Сеціва, напісаныя на беларускай мове, і на аснове гэтых словаў аналізаваць і сінтаксіс, і граматыку, і скласці базу ўсіх выкарыстаных словаў. І гэты алгарытм у стане перадаць нам хоць частку таго сэнсу, што мы хочам перакласці, прычым з кожнай іншай мовы – і з ідыш, і з хіндзі. (...) Вельмі важны момант заключаецца ў тым, што ўжо не людзі аналізуюць ці перакладаюць тэкст, а мы маем такую сеткавую канфігурацыю, дзе алгарытмы распрацоўваюць для нас аналіз і нават асэнсаванне ў нейкім сэнсе. (...) З беларускай мовай ёсць праблема ў Google Translate, таму што, каб пабудаваць добры алгарытм, трэба шмат матэрыялу. Але ж мы прывыклі да якаснага аналізу ў гуманітарных навуках. А радыкальны пераход да таго, што называецца digital humanities, прыводзіць у прынцыпе да іншага падыходу да інфармацыі, бо там важная колькасць інфармацыі. Мы можам стварыць гэтыя алгарытмы, толькі калі ў нас агромністая база.

І тут цікавая аналогія якраз з мастацтвамі. У ЕГУ мы нядаўна зусім вялі барацьбу, каб прызнаваць крэатыўныя працы нашых дызайнераў, тыпографаў ды іншых больш мастацкіх накірункаў унутры ўніверсітэта на такім жа ўзроўні, як навуковыя тэксты гісторыкаў, філосафаў і г. д. І вельмі цікава, што ў сувязі з новымі формамі digital humanities зараз ідзе (не ў нашым універсітэце, а на Захадзе) агромністая праблема, што стварэнне базы і стварэнне праграм для аналізу гэтых базаў пакуль што не лічыцца навуковай працай. Гэта лічыцца тэхнічнай працай. Там жа ідзе падобная барацьба, каб чыста фармальна (напрыклад, калі даюцца гранты) прызнаць гэта на такім жа ўзроўні, як раней лінгвістычную працу.

Карані таго, што мы сёння называем культуралогіяй, звязаныя з тым, што па-англійску называецца linguistic turn, калі глядзець вельмі далёка. І тут я бачу сувязь з тым, што ў філасофіі ў нашым універсітэце была напачатку спроба растлумачэння і зразумення свету і жыцця праз словы і праз логіку мовы. Мова выкарыстоўвалася для гэтага апісання і аналізу. А калі адносна digital humanities думаць далей, чым проста сёння аб платформе, праз якую мы камунікуем з нашымі студэнтамі, то ў прынцыпе digital humanities значаць, што мы выйдзем за рамкі мовы. Сама мова і яе структура для гэтага аналізу не маюць значэння. І гэта для нас агромністая праблема, бо мы не навучыліся працаваць у такім фармаце. Усё, што мы можам і да чаго мы прывыклі, гэта аналіз са словамі і праца з самой мовай. І гэты выхад, як Google Translate стварае пераклад, гэта выхад, дзе і інфармацыя лічыцца, і колькасць, і гэтыя алгарытмы, і нашмат большае значэнне мае праграма ці тэхнічная магчымасць апрацоўкі, перапрацоўкі гэтай інфармацыі. (...)

Дзмітрый Карэнка: (...) Трэба пачаць з таго, што ў прынцыпе сёння практычна ўвесь наш штодзённы досвед (як публічны, так і прыватны) захоплены дыгітальнымі тэхналогіямі. Можа быць, «захоплены» – гэта занадта моцнае слова, але практычна не засталося прасторы, дзе б гэтыя тэхналогіі не прысутнічалі, і гэтага мы не можам не ўлічваць. Разам з тым я хацеў бы працягнуць лінію развагаў, якую пачаў Фелікс, наконт таго, што ўсё роўна застаецца пэўная прастора для нашага ўплыву на фармаванне тэхналогій.

Калі мы крытыкуем развіццё сучасных тэхналогій, то вельмі лёгка стаць на пазіцыю тэхналагічнага дэтэрмінізму, які нам кажа аб тым, што ўся нашае сацыяльнае, культурнае і гістарычнае развіццё – падпарадкаванае логіцы тэхналагічнага развіцця. Такая крытыка разглядае тэхналогіі як нешта адасобленае, самадастатковае, рэч-у-сабе, якая ўплывае на сацыяльныя працэсы ў аднабаковым парадку. Адпаведна такая форма крытыкі тэхналогій можа лёгка пераўтварыцца ў дыскурс “віктымізацыі”, дзе сацыяльнае прадстаўляецца як “ахвяра” ці “закладнік” тэхналогіяў.

Пазіцыя, якую я заўсёды спрабую даводзіць падчас заняткаў і абмеркавання са студэнтамі, – гэта пазіцыя сацыяльнага канструявання тэхналогій. У англамоўнай літаратуры гэта называецца больш вытанчана – social shaping of technology. Гэта значыць, што тэхналогія заўсёды ёсць сацыяльным канструктам (у тым ліку дыгітальныя). Тэхналогіі не прыходзяць аднекуль з Марса, пасля чаго мы пачынаем імі карыстацца. Як стварэнне, так і карыстанне тэхналогіямі – гэта працэс сацыяльнага канструявання.

І калі звязваць гэты аспект з гуманітарнымі навукамі і гуманітарнай адукацыяй, то, на маю думку, дыгітальны выклік палягае хутчэй не ў тым, ці вытрымаюць гэты “напад” ці “захоп” дыгітальнымі тэхналогіямі гуманітарныя навукі і гуманітарыі. Хутчэй пытанне ў тым, ці здолее гуманітарыстыка знайсці такія падыходы, спосабы, з дапамогай якіх гуманітарная адукацыя ажыццявіць паварот, які будзе ў пэўным сэнсе вяртаннем да крыніцаў.

Гэта паварот, калі гуманітарная адукацыя зноў стане ці працягне быць прасторай пэўных дэмакратычных практыкаў.

Прасторай, дзе фактычна адбываецца фармаванне пэўнага тыпу асобы. Каштоўнасць гуманітарнай адукацыі ў тым, што чалавек, які атрымлівае гэтую адукацыю, становіцца асобай пэўнага кшталту, якая мае разнастайнасць, крэатыўнасць, крытычнасць, і асобай, якая жыве ў супольнасці з іншымі асобамі. І ў гэтым сэнсе гуманітарная адукацыя дае добры падмурак для агульнага дабра, што дазваляе нам развіваць грамадства, культуру, цывілізаванасць – як бы старамодна і пафасна гэта ні гучала.

dsc_0018_3.jpg

Таму я бачу пытанне дыгітальнага выкліку і ролі дыгітальных тэхналогій у тым, ці зможа сучасная гуманітарная адукацыя спрыяць таму, каб адукацыя сталася прасторай дэмакратычных практык. (...)

Альмира Усманова: Мне хотелось бы сказать о том, как происходит осмысление медийных эффектов и новых технологий у нас в университете. Наш департамент называется департаментом медиа, но при этом у нас представлены как на уровне образовательных программ, так и в рамках исследовательских приоритетов такие направления, как гендерные исследования, урбанистика и визуальная культура (помимо журналистики и дизайна). Мы называемся департаментом медиа потому, что нас интересует, каким образом в эпоху медиа трансформировались все поля культурного производства и что изменилось внутри различных дисциплинарных контекстов (от философии и социологии до урбанистики и гендерной теории) в новом медийном ландшафте.

Отвечая на вопрос о том, как дигитальные технологии изменили университетскую жизнь – следует иметь в виду два типа практик – преподавательская деятельность и научные исследования, которые друг с другом очень тесно связаны (если для этого существуют институционально благоприятные обстоятельства).

Приведу несколько примеров, позволяющих увидеть, какие новые вопросы исследовательского плана возникают в областях, которые на первый взгляд не связаны в изучением медиа и как новые исследовательские проблемы влияют на содержание и методы преподавания. Во всех курсах, которые я веду в ЕГУ и в других университетах, обязательно присутствуют темы, касающиеся дигитального поворота. Например, в курсе по «Анализу фильма» мы обсуждаем вопросы, связанные со спецэффектами, деонтологизацией кино-фотографического образа, трансформацией киноархивов, концепцией «расширенного кино», изменением языка теории, новыми условиями кинорецепции, эволюции нарративных стратегий киноповествования в связи с распространением технологий Dolby Surround и т.д.

Чтение курса по семиотике сегодня тоже принципиально отличается от того, что обсуждалось еще несколько лет назад. Я думаю, что сейчас мы переживаем четвёртое рождение семиотики, связанное как раз с необходимостью найти адекватный концептуальный язык для описания новой культурной ситуации и самой медийной среды. И семиотика оказывается интересным способом или оптикой для рассмотрения множества тем, начиная от вопроса об устройстве интерфейса и переходя к таким вещам, как эмотиконы (допустим, речь идет о том, каким образом все те функции языка, которые описывал в свое время Роман Якобсон и другие лингвисты, проявляются в этом наборе визуальных инструментов, которые нам даёт Интернет). Голос и власть (встроенные в интерфейс таких систем навигации как GPRS) или феномен киберфеминизма – также заслуживают пристального внимания ( о чем мы говорим с магистрантами в рамках курса «Гендер, наука и технологии»).

dsc_0023_5.jpg

Феликс Акерман

Иначе говоря, появление и рамификация возможных тем, которые связаны с анализом дигитальной культуры и Интернета – это живое и интересное поле рефлексии, это новая форма жизни гуманитарных наук. Именно потому, что появляются новые исследовательские вопросы, которых раньше никогда не было. И таким образом мы как исследователи оказываемся в парадоксальной, сложной ситуации. С одной стороны, благодаря Интернету некоторые навыки отмирают, потому что их заменяют машинный разум и навыки сугубо технического характера. Многие прежние навыки исследователя больше не нужны. Но гуманитарная компетенция важна как раз в том, чтобы понять, где и в каком смысле мы можем не то чтобы конкурировать с Интернетом, но как мы можем сделать его объектом нашей рефлексии и использовать предоставляемые им преимущества в наших (просветительских и исследовательских) целях.

По поводу изменения преподавательских практик: мы уже на протяжении многих лет занимаемся темой, которую мы обозначаем как «медиализация знания» - как в практическом русле (создание новых мультимедийных аудиовизуальных продуктов, которые могут использоваться в преподавательской практике), так и в теоретическом (см., например, монографию Андрея Горных «Медиа и общество», которая изначально создавалась именно как мультимедийное пособие, даже не предполагавшее перевод в традиционно-печатный формат).

Говоря о медиализации знания, мы имеем в виду рефлексивное использование медийных форматов и адаптации их к преподаванию, когда визуальный образ перестаёт быть необязательной иллюстрацией, а становится основным средством для артикуляции той или иной теоретической идеи.

Тут можно было бы долго говорить про разнообразные приёмы, которые мы используем в рамках наших курсов (и скоро мы предоставим открытый доступ к некоторым нашим наработкам – для многих других преподавателей, - через новый сайт Лаборатории визуальных и культурных исследований). Для меня, например, очень интересно в рамках моей преподавательской практики давать студентам такого рода задания, когда им предлагается теоретический текст, но они должны помыслить его кинематографически, то есть они должны написать сценарий, чтобы сложная, абстрактная или сопротивляющаяся визуализации тема могла стать литературно-теоретической основой для последующего сценария.

Дигитальный вызов гуманитариям состоит в том, что необходимо одновременно осмысливать новые исследовательские области и радикальное переформатировать классические режимы преподавания. Как гуманитарии мы, несомненно, оказываемся не просто заворожены ( в смысле рефлексивного паралича), но и действительно заинтересованы в исследовании, в выявлении этих новых антропологических, социальных, когнитивных и идеологических эффектов развития новых медиа и тех последствий, которые эти сдвиги производят внутри академии.
(...)
Татьяна Щитцова (реплика из зала): Меня зацепил тезис о том, что в констатируемой сегодня ситуации кризиса гуманитарных наук мы можем немного успокоиться, потому что появилось новое проблемное поле. (…) Получается, кризис возник потому, что все вопросы исчерпали, всё прояснили. И вот тут - очень повезло! – появился новый предмет исследования. И значит, слава Богу, мы выйдем из кризиса, ведь можно предъявить миру собственную актуальность, поскольку надо осмыслить новые вопросы. (...)

Я хочу высказаться насчёт самой этой связки: кризиса гуманитарного знания, с одной стороны, и появление новых медиа, с другой. Мне кажется, что в принципе неслучайно так сложилось, что кризис современной гуманитаристики и появление новых медиа исторически параллельны. Мне кажется, что здесь содержится некоторый структурный намёк, суть которого в том, что констатируемый кризис означает не то, что гуманитарное знание более не нужно, а то, что должно произойти радикальное переустройство самого процесса производства знания – его трансляции, обсуждения, освоения и прироста. То, как это происходило прежде, например в университетах старой, трансляционной модели, себя исчерпало. Соответственно, для гуманитарных наук выход из кризиса связан с переструктурированием самого образовательного процесса.

И второй момент, который хотелось бы подчеркнуть. Альмира сделала акцент на структурно-семиотической парадигме как важной теоретической базе для осмысления новых медиа. Мне кажется, важно не ограничиваться одной методологической парадигмой. Многие аспекты нашего опыта, связанного с появлением и распространением новых медиа, делают необходимым использование других методологий, в частности феноменологии и герменевтики.

Альмира Усманова: Конечно, то, что я сказала ранее, было очень краткой и редуцированной версией того, что следовало бы сказать. Скажем, семиотику я привела в качестве примера. Не секрет, что для студентов семиотика является одним из самых зубодробительных предметов (позже, после окончания университета, они начинают понимать значение этой дисциплины, особенно оказываясь наедине со сложными текстами (от Барта и Кристевой до Деррида и Раньсера). И преподавание семиотики является традиционной головной болью. Для этого нужны интересные новые поля анализа, где можно будет этот потенциал раскрыть.

У меня нет сейчас возможности детально обсуждать эту проблематику, но скажу лишь, что многие вопросы, поднимавшиеся в эпоху третьего рождения семиотики ( в начале 1960-х гг. на волне развития кибернетики) сегодня оказываются очень актуальны, но требуют радикального переосмысления – с учетом изменения категорий практики.

Что касается первого комментария Татьяны, то мне кажется, что когда мы говорим о кризисе гуманитарных наук, нужно иметь в виду, что за этим («очередным» кризисом) стоит гораздо большее. Во-первых, есть такой феномен, который Пьер Бурдьё описывал как гистерезис габитуса, когда мы накладываем на изменившуюся реальность устоявшиеся схемы или модели анализа или интерпретации, когда расшатывается устоявшаяся система диспозиций.
Для нас естественно мыслить в терминах кризиса, если мы не опознаем то, что происходит, если мы не находим для этих изменений нового языка.
В этом смысле само эсхатологическое мышление о конце прежней эпохи и начале новой действительно часто выражается с помощью понятия «кризис».

Но можно попытаться на этот феномен взглянуть иначе – и digital humanities, как минимум, являются такой мыслительной альтернативой. Во-вторых, я думаю, имеет смысл говорить о «кризисе» вот в каком контексте: выталкивание гуманитарных наук из университета означает проблему не гуманитарных наук, а институционального кризиса. Неолиберальным университетам, возможно, не нужны гуманитарные науки (как это кажется сейчас, хотя я была бы готова доказать, как и почему знание классической истории искусств может оказаться конкурентным преимуществом на рынке труда среди рекламистов и дизайнеров), но humanities могут спокойно развиваться, в том числе в Интернете и других живых средах. Но, к сожалению, бюрократическим структурам современного университета гуманитарные науки не нужны.

И по поводу того, что есть эйфория от открытия нового пространства. Я, конечно, не имела в виду, что гуманитарные науки могут внезапно реинкарнироваться или что их жизнь зависит от того, насколько интенсивно мы будем осваивать такие феномены, как гипертекст или ризома, переосмысленная в контексте Интернета, хотя это всё, безусловно, важно. Я имела в виду скорее то, что внезапно обнажились вопросы, которые на протяжении ста или двухсот лет аккумулировались, но не проявлялись. Я в последнее время думаю о генеалогии целого ряда когнитивных компетенций, которые связаны с нашим визуальным или сенсорным опытом. И я понимаю, что то, что в XIX веке казалось незначительным изменением, после дигитального поворота стало восприниматься как отчётливая проблема разрыва.
И поэтому вопрос генеалогичности медиа тоже как особый интересный вопрос для гуманитариев кажется мне очень важным.
Почему гуманитарии имеют здесь особое преимущество? Нам свойственно размышлять исторически, пытаться обнаружить глубину в явлениях, в которых многие не усматривают ничего больше, чем короткая жизнь в 20 лет. Я думаю, что чем больше из прежних философских идей или исторических реалий мы узнаем и распознаем в этой дигитальной культуре, тем богаче и интереснее будет наше отношение с этим новым удивительным миром.

dsc_0041_3.jpg

Андрей Горных

Фелікс Акерман: Я хацеў бы далей задумацца над невыпадковасцю. У якасці гісторыка я сказаў бы, што тое, што больш агульна мянялася за той час, – гэта якраз стасунак часу і прасторы, які мяняецца з-за гэтых дыгітальных тэхналогій. І ў нейкім сэнсе я казаў бы аб дыктатуры сучаснасці. (...)

Тое, што стасунак часу і прасторы мяняецца, мне здаецца, гэта прычына таго, што мы маем не толькі крызіс гуманітарных навук, але што мы насамрэч маем і больш агульна крызіс міжнароднага права, мы маем крызіс суб'ектнасці дыгітальнага грамадзяніна. Я маю на ўвазе дзве з'явы, якія больш звязаныя ў нашым успрыманні з Амерыкай. З аднаго боку дзякуючы дронам адбылася трансфармацыя таго, як вайна закранае нас, у сувязі з тым, што хоць мы і не маем аўтаматычную зброю (там кіруе чалавек), але чалавек фізічна не ў сувязі з гэтай машынай. Ён можа забіваць дыстанцыйна. У дзеяннях Амерыкі мы бачым, што гэта пагроза для таго фундамента, на якім стаіць міжнароднае права. У мінулыя дзесяцігоддзі ў прынцыпе Амерыка гэтымі дронамі стварыла проста новае права. (...) І таксама ў сувязі з тым, што зараз робіцца ў Амерыцы. (...) Пэўныя службы маюць усю дакументацыю, што ствараецца ў ЕГУ, бо ў нас серверы стаяць на Google (Gmail), а нашы тэлефоны падключаны праз літоўскія службы да таго, што збіраецца ў NSA. Мне здаецца, што гэта таксама ў сувязі з дыгіталізацыяй і трансфармацыяй таго ж стасунку часу і прасторы.

Гэта была вельмі агульная думка, а яшчэ пра наш універсітэт – гэтая трансфармацыя стасунку часу і прасторы вельмі добра бачная ў стасунку да нашага мінулага, тое, што я называў дыктатурай сучаснасці. Гэта азначае, што тое, што ў нас было, не лічыцца. Нават тое, што было пяць гадоў таму, хто што зрабіў – гэта сёння не ўваходзіць у агульны рахунак. І гэта агромністая праблема.

А другая праблема, гэта якраз той факт, што з аднаго боку мы маем «Скайп», Gmail, Google Translate, але ўсё роўна паміж Менскам і Вільняй каля 200 км. (...) У штодзённым сэнсе гэта для нас застаецца канкрэтным пытаннем. З аднаго боку мы навучыліся праз «Скайп» ладзіць канферэнцыі і размовы і рознага тыпу сацыяльныя практыкі, але пытанне прысутнасці і прасторы – гэта адно з грунтоўных пытанняў у сувязі з патрабаваннем, каб новыя працаўнікі знаходзіліся на месцы, у Вільні, прычым увесь час. (...) Мы ўжо прызвычаіліся да таго, што можам праз «Скайп» працаваць, а тут спроба стварыць аналагавы ўніверсітэт, дзе людзі будуць сядзець у сваіх кабінетах.

(...)

Падчас вочных заняткаў мы ўсе (я тут не пра студэнтаў) прызвычаіліся быць он-лайн увесь час. І для мяне, напрыклад, вельмі цяжкі момант – працаваць са студэнтамі, якія ўвесь час з кімсьці перапісваюцца: SMS, «Вконтакте», «Скайп», «Фэйсбук» – магчымасцяў шмат. Я да іх звяртаюся: прабачце, я пераязджаў са сваёй сям'ёй з Берліна ў Вільню, каб з вамі працаваць, а вы ў той час у перапісцы з вашымі калегамі, якія ў Менску. Гэта дзіўна. Мы ўвесь час на сувязі і ўжо прызвычаіліся да гэтага.

Але з другога боку, калі мы сядзім у гэтай прасторы, у якой мы павінны працаваць, be educated in a digital way – мы вельмі самотныя.

Нашым студэнтам увогуле вельмі складана распачаць працу. Частка праблемы ў тым, што яны на сувязі з усімі ўвесь час, але тут трэба штосьці самому рабіць, і сканцэнтравацца, і не быць ні «Вконтакте», ні ў «Скайпе» і гэтак далей. І гэта тое, што я на пачатку хацеў сказаць: чаго нам не хапае яшчэ, дык гэта новых практык супрацоўніцтва, дзе оф-лайн і он-лайн – гэта не супрацьлеглыя рэчы, а проста розныя фарматы працы разам.

(...)

Дзмітрый Карэнка: Я хацеў бы дадаць заўвагу наконт педагагічнага аспекту ў кантэксце дыгітальных тэхналогій. Па-першае, варта адзначыць, што закранутай з’яўляецца не толькі сфера фармальнай адукацыі, але і нефармальнай адукацыі. У сферы нефармальнай адукацыі (у спосабах навучання) таксама адбываюцца імклівыя змены ў сувязі з развіццем дыгітальных тэхналогій.

Па-другое, гэта праблема дыскамунікацыі падчас аўдыторных заняткаў.

Прыкладам гэтага з’яўляюцца сітуацыі, калі ты прыходзіш у аўдыторыю і сустракаеш людзей, якія глядзяць у мабільныя тэлефоны, планшэты, каб спісвацца са сваімі калегамі і г. д Гэта вельмі цяжка ў псіхалагічным плане, бо няма непасрэднага кантакту, што традыцыйна ўспрымаецца як адсутнасць павагі да таго, кто гаворыць (збольшага гэта выкладчык, але гэта могуць быць іншыя ўдзельнікі заняткаў).

І ў гэтым сэнсе базавая праблема навучання ў дыгітальную эпоху – выпрацоўка культуры павагі адзін да аднаго ва аўдыторыі. Менавіта такая культура павагі як частка агульнай гуманітарнай культуры запатрабаваная ў “дыгітальным грамадстве”, якое імкліва развіваецца і па-за межамі ўніверсітэцкіх аудыторый.

З іншага боку, я думаю, таксама было б цікава (нават у даследчым сэнсе) зразумець, чым канкрэтна займаюцца студэнты падчас заняткаў, калі выкарыстоўваюць усе гэтыя разнастайныя тэхналогіі камунікацыі. Магчыма, у гэтым насамрэч адбываецца штосьці новае, што мы не можам заўважыць і зразумець. Прынамсі, з даследчага пункту гледжання гэта вельмі цікавая сітуацыя, пра якую мы ведаем даволі павярхноўна (...)

Андрей Горных: Я бы хотел пару ремарок сделать по поводу общего понимания цифрового поворота в современной картине мира. Я какое-то время работаю с феноменом massive open online courses (MOOC), которые находятся на острие современной дигитализации образования и всего поля знания. И картина, которая рисуется в рамках этих курсов и вообще в рамках дигитализации знания, абсолютно благостна и утопична. Вот мы имели какие-то скучные лекции, когда студенты, хотят они этого или нет, идут в аудиторию. Над ними возвышается с кафедры некий человек, наделённый внешними инстанциями какой-то властью и символическими полномочиями, в силу которых они должны его слушать, что бы он ни говорил. (…) И он осуществляет образование в формате какого-то монолога, более или менее нудного, в конце которого люди засыпают каждый сам по себе. А новый дивный мир цифровых технологий позволяет принести в образование и аудио, и видео, и темпоритм, который свойственен визуальному искусству. Он позволяет внести не только новую долю интерактивности, но и радикальным образом демократизировать процесс, уравнять студентов и преподавателей, в частности в техниках интерактивности. Они не просто пассивные реципиенты, а люди, которые могут в любой момент оспорить или проблематизировать то, что говорит преподаватель, и он ведёт с ними диалог на равных, а не вещает некое раз и навсегда достигнутое знание в довольно нормативном или даже ультимативном ключе этой послушной, пассивной аудитории.

Более того, образовательное событие не просто длится эту пару, две, три, учебный день. Оно происходит постоянно. Современный дигитальный поворот, как пишут люди, его прославляющие, организовывает студентов и преподавателей, всех завязанных игроков (ассистентов, тьюторов, преподавателей, профессоров, студентов и т.д.) в постоянные некие комьюнити, где люди постоянно учатся — и друг у друга, и учат друг друга. И в этом смысле это якобы некий качественный скачок в другой мир, где и качество образования, и качество человеческих связей повышаются на порядок.

(...)

Это основной тон. Я попытался суммировать нарратив о дигитальном повороте, начиная от «Википедии» и заканчивая специальными профессорскими интервенциями по этому поводу. Вроде как бы с первого взгляда не поспоришь, хотя какая-то подозрительность возникает по этому поводу.

Мне хотелось бы проблематизировать саму рамку этих рассуждений. На мой взгляд, прекрасны были времена, когда преподаватель мог говорить час или полтора, а студенты его слушали и понимали. (...) Мы имеем дело с continuous partial attention у молодого поколения, когда человек не может сконцентрироваться ни на чем. Современные идеологи цифрового образования высчитали, что 6-8, максимум 9-12 минут человек может что-то одно воспринимать. После этого нужно переключать, отвлекать, перезагружать и т. д. В рамках нашего старого доброго понимания академии это патология. Мы вынуждены иметь дело с некой перцепцией молодого поколения, которая уже отформатирована медиа. И мы должны, попытавшись не сильно переломать, заняться некой ортопедией, условно говоря. Чтобы сначала они могли пять, потом десять минут слушать одно и то же. (…) Какие-то вещи говорятся за пять минут, какие-то – за десять, какие-то – за час.
И аудитория, пространство образования было как раз тем пространством, той зоной, где говорились вещи, которые могут говориться только за час. Как в музыке – нельзя симфонию проиграть быстро. (...)
Вторая опасность дигитального поворота, на мой взгляд, заключается в том, что его нужно понимать в рамке того венчурного капитализма, в котором мы находимся. Джордж Сименс, идеолог MOOC, сформулировал принципы нового образования.(...) Я не буду перечислять эти принципы, но они подозрительно напоминают принципы инвестиционной активности. Это подвижная способность реагировать на какие-то токи, как на сводки индексов, потоки биржевых цифр, чтобы извлечь капитал. (...) Это поэтика образования летучих сообществ, которые готовы тут же распасться по завершении сделки, проекта, отработки какого-то гранта – безболезненно. И дигитальный поворот абсолютно соответствует этой социальной логике.

(...)

Альмира Усманова: Я хотела бы спросить у преподавателей, которые работают в Беларуси. Как эти вопросы соотносятся с вашим опытом? Как эта новая ситуация переживается в университетах классических, больших?

dsc_0002.jpg

Александр Сарна (реплика из зала): В БГУ делается попытка информатизации учебного процесса. Характерно то, что это выражается в привлечении всех ресурсов со стороны преподавателей. (…) То есть если у тебя есть современный ноутбук или какой-нибудь КПК, то ты можешь сразу включиться в эти процессы и продемонстрировать собственные навыки включенности в новые технологии. Это, конечно, не от хорошей жизни. Нет возможности привлечения инвестиций, финансирования, а есть запись на проектор на год вперёд. (…) И это ставит под вопрос саму возможность дигитализации образования в государственных учреждениях.

А другая проблема – и в этом плане я совершенно солидарен с Андреем Горных – касается этой расфокусировки, хотя на самом деле ее можно полностью перевернуть и сказать, что, наоборот, внимание сверхконцентрируется, максимально ускоряется. Ты должен быть предельно мобилизован, сверхсконцентрирован, чтобы прошерстить все доступные источники, тут же склепать какой-то конспект и выдать его на лекции как самостоятельно выполненное задание. От тебя требуется умение использовать технологии, а не порождать что-то свое. И это не может не настораживать и вообще ставит под вопрос смысл такого образования. То есть либо мы готовим технических специалистов, которые должны не хуже айтишников разбираться в техниках и умении применять современные технологии, но задача тогда сводится только к поиску знания, а подразумевается, что оно уже есть. Что оно уже получено, рассортировано. И ты должен просто уметь манипулировать этим рассортированным, классифицированным знанием в «Википедии» или где-то ещё.
Что здесь гуманитарного? Это совершенно технические навыки, технические специалисты. И это, мне кажется, превращает дигитальный поворот в дигитальную угрозу.
(…)

Комментарий из зала: Я хотела бы добавить по поводу использования дигитальных технологий в академии. На собственном опыте я убедилась в том, что в крупных университетах в Германии (в Свободном университете, во Фрайбурге) дигитальные технологии – это что-то такое, от чего, наоборот, стараются отречься. И студентов всячески поощряют к использованию старых технологий. Я, посещая восемь недель занятия, была единственным студентом, который приходил на занятия с компьютером. Преподаватели распространяли распечатки материалов. Все студенты, даже в библиотеках, пользуются распечатанными материалами. Но когда я общалась со студентами из каких-то локальных институтов... Чем меньше институция, тем более распространены там медиа-технологии. (…) Возможно, было бы интересно проговорить, почему старые университеты вытесняют новые медиа.

Альмира Усманова: Мне кажется, большие университеты, в том числе те, которые имеют государственное финансирование, могут позволить себе жить по инерции. А чем меньше университет, тем менее он стабилен, тем выше у него необходимость адаптации. Такие мобильные, гибкие университеты подчинены логике необходимости ускорения и практической необходимости встраивания. А кроме того, есть возможность что-то решать именно в пределах маленькой институции. Например, для меня опыт работы в БГУ закончился травматичным переживанием, в том смысле, что это было место, где ничего нельзя было сделать.

Феликс Акерман: (...) Я об этом тоже задумывался. Я привык работать с ксерокопиями. В том университете в Германии, где я вырос, в библиотеке просто был угол, где лежали отобранные профессором книги, которые нельзя вынести из библиотеки, чтобы все могли ими пользоваться. Это было всё, что подготовлено для семестра. Они там стояли, чтобы их копировать. (…)

Тот шик-модерн, что в Германии всё аналоговое, так это там университеты могут себе позволить – кафедра имеет доступ к принтеру и может печатать, сколько хочет. Это один аспект. А другой аспект – это связано с правами. Главная разница между Германией и Беларусью в том, что в Германии существует авторское право, а здесь оно отсутствует. Если кто-то мою диссертацию будет копировать в немецкой библиотеке, то библиотека уже заранее заплатила за мои авторские права. И когда я публиковал свою работу, я однажды получил несколько сот евро за то, что она будет копироваться. (…) А мы здесь уже привыкли к такой системе, что мы не печатаем, потому что это стоит денег, а мы их не имеем. Это переход в цифровой формат в том смысле, что на планшетах на самом деле можно нормально читать, мы все уже привыкаем к этому, во всяком случае. И мы привыкли брать из Интернета тексты, игнорируя авторское право.
И это не потому, что нам это нравится, а потому что иначе мы вообще не могли бы работать. Потому что у нас нет денег, чтобы купить эти книги даже в большие библиотеки в Беларуси.
И третий пункт – то, что там распространено аналоговое. Это, на мой взгляд, связано с тем, что там, как ни странно, концентрация на большом промежутке времени является нормальной ценностью. Это нормально, что студент в состоянии для одной курсовой работы сидеть три-четыре недели в библиотеке. Он этому научится уже на второй, третий год. А у нас студенты ещё, может, если они пишут бакалавриат, у них это получится. И это опять-таки в связи не только с «Фейсбуком» и «Вконтакте», но и с ресурсами. Студенты, чтобы финансировать учёбу, должны ещё частично работать. (…) Это не потому, что у нас такая культура, а потому, что отсутствуют ресурсы, чтобы спокойно сидеть с девяти утра до шести вечера в библиотеке и не задумываться ни о чем другом.

Александр Сарна: Сразу соглашусь. Есть явная закономерность, которая позволяет вывести прямую зависимость, показывающую, как движется, ускоряется процесс получения знаний в качестве технических навыков поиска ресурсов. (...) Диплом не пишется, а монтируется из каких-то кусков. К моменту этого монтажа у них ставятся рекорды по минимуму времени – полдня отводится на редактуру какого-то изначального массива данных. Это просто работа с массивом данных.

(…)

Андрей Горных: Почему работа над научным проектом превращается в Final Cut за одну ночь до защиты? Почему происходят все эти визуальные, медиальные и прочие повороты? Мы рассуждаем о них с каким-то лёгким ворчанием, где-то с высокомерностью. (…) Но если пытаться смотреть в корень, то смысл классического образования, ещё с Греции, заключался в вопросе – за что человек может умереть? За что человеку не то чтобы не страшно умереть, а нужно и легко умереть? Начиная с античных полисов, где каждый гражданин выходил на войну, и кончая мировыми войнами, так или иначе. А что поднимало нас на победу? Дух. И университет играл ключевую роль в этой социальной системе, поддерживая национальный дух.


count 88x31px count 88x31px